— Полезным⁈ — она ткнула пальцем в сторону коридора, туда, где за кафельными стенами и бронестеклом стояли боксы с их обитателями. — Ты лжёшь, Штерн! Я видела их! Те, с разъёмами в черепе, с пластинами и проводами, это проект «Поводок», верно? Нейроуправление хищной фауной. Для «РосКосмоНедра». Корпорация мечтает получить управляемых боевых зверей, и ты продаёшь им эту мечту!
Штерн не ответил. Уголок его рта дёрнулся. Не совсем усмешка, скорее тень усмешки, промелькнувшая и исчезнувшая, как рябь на воде.
Алиса увидела это и вспыхнула ярче.
— А те, вторые⁈ — голос поднялся на полтона, и эхо подхватило его, отбросило от кафельных стен. — Раздутые, с опухолями, с венами как канаты⁈ Это не наука! Это даже не эксперимент! Ты накачиваешь их стимуляторами, чтобы увеличить выработку желёз! Чтобы варить «Берсерк» и гнать его «Семье»! Ты работаешь на два фронта, Штерн! На Корпорацию и на бандитов одновременно!
Я стоял с проводами в руках и слушал. Кусочки мозаики, которые валялись по углам моего сознания с самого начала, вдруг начали складываться. Подземная лаборатория в джунглях, где Бизон и Миха варили «Берсерк» из желёз хищников. Ампулы, которые забрал капитан и которые «никогда не существовали». Фабричный масштаб производства. Кто-то поставлял сырьё. Кто-то с доступом к живым динозаврам, с лабораторией, с оборудованием, с учёными.
Штерн.
— Подожди, — сказал я, и голос через мембрану противогаза придал словам металлическую тяжесть. — «РосКосмоНедра» и «Семья»? Одновременно?
Алиса повернулась ко мне, и в её глазах было столько праведной ярости, что хватило бы на небольшой крестовый поход.
— Да! Официально он разрабатывает биооружие для Корпорации. Нейроуправление, усиление фауны, контролируемые мутации. Бюджеты, гранты, отчёты с красивыми графиками. А неофициально гонит сырьё для наркотрафика бандитам. Железы, стимуляторы, готовые компоненты для «Берсерка». Получает бюджеты от одних и чемоданы нала от других!
Штерн слушал. Стоял посреди тумана, руки в карманах халата, и слушал с выражением профессора, которого студентка обвиняет в подтасовке данных на защите диплома.
Когда Алиса замолчала, тяжело дыша, он медленно, демонстративно поднял руки из карманов и несколько раз хлопнул в ладоши. Звук получился глухой и влажный в отравленном воздухе.
— Браво, Алиса, — сказал он, и в его голосе промелькнуло что-то похожее на настоящее уважение. Или на его имитацию, с этим человеком разница была микроскопической. — Какая ты догадливая. Я всегда говорил, что у тебя потенциал. Жаль, что ты решила потратить его на… — взгляд скользнул по её мятой форме, босым ногам в ботинках, разбитым костяшкам, — на это.
— Теперь понятно, — сказал я, и мысль, оформившаяся в слова, встала на место с тем удовлетворительным щелчком, с каким детонатор входит в шашку. — Едет комиссия. Которую майор с плаца так боится. И если «РосКосмоНедра» увидит, что ты развёл тут лабораторию по производству наркоты для бандитов, тебя закопают. А если «Семья» узнает, что ты параллельно сливаешь данные и технологии федеральной корпорации, тебя закопают ещё глубже. Тебе конец с обеих сторон, Штерн.
— Именно, — Алиса стояла рядом со мной, и голос её окреп, как будто каждое произнесённое обвинение добавляло ей прочности. — Поэтому он утилизирует всех. Образцы, данные, улики. Через два дня комиссия увидит чистую лабораторию с красивыми отчётами. А «Семье» он скажет, что линию накрыли при зачистке. Начнёт заново на другой базе. С чистого листа.
Штерн посмотрел на неё. Потом на меня. Потом снова на неё. На его лице не было ни раскаяния, ни злости, ни страха. Только холодное, деловое признание факта, как у шахматиста, чей замысел раскрыли, но который знает, что партия ещё не проиграна.
— Много ты понимаешь, женщина, — сказал он, и голос стал тише, жёстче, как лезвие, повёрнутое плашмя. — Это бизнес. А в бизнесе иногда нужно банкротиться, чтобы открыться заново. Списать убытки, почистить баланс, перезапустить проект. Ничего личного. Ни к кому.
Ни к кому. Включая тварей в боксах с пластинами в черепах. Включая тех, сшитых из кусков, хрипящих в углах клеток. Включая маленьких динозавров в карантинном блоке, которых выкатили в клетках и повезли к печам.
Алиса смотрела на Штерна, и ярость на её лице начала превращаться в нечто более сложное, более горькое.
— Те, в боксах… мутанты с пластинами и опухолями… их уже не спасти, — голос дрогнул, но не сломался. — Они умрут без препаратов, без поддерживающей терапии. Я это понимаю. Но карантинный блок! Новые поступления! Они здоровы, Штерн! Их можно просто выпустить! Открыть клетки и выпустить в джунгли!
Штерн молчал.
Внутри меня что-то шевельнулось. Холодное, тяжёлое, как камень на дне реки.
— Где мелкий? — спросил я. — В карантине было пусто. Все клетки открыты, ошейники на полу. Куда ты их дел?
Штерн посмотрел на свои часы. Неторопливо, как человек, проверяющий расписание поезда, на который всё равно не опоздает.
— Новая партия? — переспросил он, и в его голосе я услышал что-то, от чего пальцы на проводах сжались сильнее. Равнодушие. Абсолютное, бездонное, космическое равнодушие к тому, что стояло за его словами. — О, вы опоздали. Мутантов сложно грузить, они бесятся, кусаются, одному лаборанту вчера палец откусили. А карантинных просто выкатили в клетках. Они послушные, мелкие, не сопротивляются.
Пауза. Он посмотрел мне в глаза.
— Они пошли в печь первыми. Их уже отвезли туда, — закончил он.
Мир остановился.
Полностью. Как останавливается сердце перед тем, как забиться снова, или не забиться.
Я стоял посреди белого тумана, с проводами в руках, и смотрел в водянистые глаза Штерна, и в этих глазах не было ничего. Совсем ничего. Пустые линзы, за которыми работал калькулятор.
Уже отвезли.
Шнурок. Маленький троодон. Янтарные глаза, холодный нос, длинные пальцы, цепляющиеся за мою ладонь. Живое существо, которое выбрало меня, когда могло убежать.
Десять минут. Печь. Огонь.
Что-то внутри лопнуло.
Я разжал пальцы.
Провода выскользнули из рук и упали в туман на полу, и я услышал, как они звякнули о кафель, но не увидел, потому что смотрел на Штерна, и больше ни на что.
Два шага.
Первый поднял стену воды из газового тумана, разметав белёсую пелену в стороны, как форштевень разрезает волну. Второй поставил меня вплотную к Штерну, и я увидел, как его глаза расширились. Впервые за весь разговор, за все эти минуты расчётов и усмешек, в водянистых глазах мелькнул страх.
Его правая рука нырнула под полу халата. Я знал, что там. Пистолет. Компактный, наверняка табельное оружие офицера, засунутое в кобуру подмышкой. Пальцы Штерна коснулись рукоятки, обхватили, потянули.
Не успел.
Моя левая рука перехватила его запястье на полпути. Пальцы «Трактора» сомкнулись на тонких костях, и я почувствовал, как под синтетической кожей моей ладони скрипнули суставы, хрустнули мелкие косточки запястья, и Штерн вздрогнул, рот открылся, но крик застрял в горле, потому что я уже вёл его руку дальше. Вверх, за спину, выворачивая плечевой сустав.
Болевой приём. Простой, армейский, из тех, что ставят на первом году службы и которые потом работают всю жизнь. Рука жертвы заводится за спину, запястье идёт вверх, к лопаткам, и локоть встаёт в замок, который невозможно разорвать без разрыва связок. Чем выше запястье, тем сильнее боль.
Я поднял высоко.
Хруст. Плечевой сустав Штерна вышел на грань вывиха и застыл там, на самом краю, на том тонком рубеже, где боль из острой превращается в невыносимую.
Штерн закричал. Высоко, тонко, совсем не тем голосом, которым отдавал приказы и цитировал физику минуту назад. Крик живого тела, которому делают очень больно. Его колени подогнулись, спина согнулась, и белый халат сморщился складками, обнажив тёмную ткань костюма под ним.
Пистолет выпал из ослабевших пальцев и плюхнулся в туман. Я не стал его поднимать. Обе руки были заняты.
